О Дороѳеи инокѣ и о крѣпкомъ житіи его.

Повѣда мнѣ отецъ мой, Архимандритъ Діонисій, о ученикѣ своемъ, именемъ Дороѳеѣ, бывшемъ у него въ келліи, яко таково житіе его бысть, яко не отлучатися ему соборнаго пѣнія николи, и въ церкви Никона Чудотворца пономарскую службу содержа, паки на соборъ поспѣваше, понеже и катархистъ великія Церкви онъ же бысть и книгохранительную службу исполнялъ, все творяще безъ отлученія. Сего ради многіе укоры отъ братіи пріимаше, не сопротивляшеся никому конечнаго ради смиренія. Еще же и келейное правило содержаше свыше человѣческія силы, токмо Самимъ Богомъ таковая сила даровася ему, молитвъ его ради; ибо по вся дни Псалтырь всю глаголаше и по тысящи поклоновъ понуждашеся класти, окромѣ общаго правила, еже есть въ келліи со Архимандритомъ. Еще же между книги писаніе и многи книги остави по себѣ своея руки. Сонъ же его зѣло мало бысть и на ребрахъ николиже почиваше, но сѣдя на рукодѣліи своемъ, дрѣмаше. А пища его: малъ кусъ хлѣба или толокна ложка и воды, и то не по вся дни. И толико постомъ изнури себѣ, яко и внутреннимъ его вредися, и пупу присохти къ хребту. Архимандритъ же, узрѣвъ его зѣло изнурившася, едва увѣща его хлѣба съ квасомъ ясти, да не како отъ многаго неяденія вредитися крѣпости, и рече ему:

—Тѣлесную и безвременную смерть пріимеши.

И егда нача изнемогати тѣломъ той инокъ Дороѳей, Архимандриту же въ то время готовящеся къ Самодержцу ѣхати и уже хотящу ему изъ келліи своея идти, ста въ сѣняхъ на молитвѣ, хотя благословити братію; той же Дороѳей немощенъ къ нему изыде благословенія ради, прося послѣдняго прощенія.

—Уже, —рече, —время мое приходитъ, и смерть приближается. О единомъ, —рече, —скорбно ми сердце, яко, отъѣхавшу тебѣ отсюду, отъ твоея преподобныя руки погребенія не сподоблюся.

Преподожный же глагола ему, яко на глумъ, съ запрѣщеніемъ:

—До моего, —рече, —пріѣзду буди живъ и не сотвори того, еже смерть пріяти, донелѣже возвращуся отъ Самодержца—и тогда умреши, и погребу тя, аще Господь изволитъ.

Онъ же рече:

—Воля Господня да будетъ: якоже хощетъ, тако и сотворитъ.

Архимандритъ, бывъ у Самодержца, паки возвратися въ обитель Святыя Троицы и чудотврцевъ. Егда же вниде въ сѣни келліи своея, глаголя молитвы обычныя, подая братіи благословеніе, той же Дороѳей паки исходитъ къ нему о себѣ, конечно немощенъ, прося благословенія отъ него, паче же и прощенія. Онъ же благослови его, простися съ нимъ, иде въ церковь, облачився въ ризы, хотя пѣть молебенъ за Царское многолѣтнее здоровье, якоже обычай содержитъ во обители Святыя Троицы и чудотворцевъ Сергія и Никона на пріѣздѣ властей. И прежде нежели наченшу ему молебенъ, возвѣстиша ему, яко отыде ко Господу инокъ Дороѳей. Онъ же многи слезы на лице свое испусти и, по исполненіи церковныхъ пѣній, погребе его со всѣмъ соборомъ; и вси благодариша Бога, давшего такую благодать просящимъ у Него съ вѣрою.

Мнозѣмъ же сіе писаніе прочтено бысть и, невѣдущимъ, житію его усумнѣвающимся и глаголющимъ: «Невмѣсно быти человѣку въ таковыхъ подвизѣхъ», —азъ же убогій Симонъ, слышавъ сія, послахъ сіе писаніе на Москву, соборныя великія Церкве къ ключарю Ивану, зовомому Насѣдкѣ, самовидцу и сострадателю Архимандрита Діонисія житія, яко вкупѣ подвизашеся съ нимъ во исправленіи потребниковъ. Той же Иванъ, о семъ прочетъ сіе, возписа ко мнѣ сице:

Азъ, многогрѣшный Иванъ, о семъ Дороѳеи истинно вѣмъ: тако было прямо, како здѣ написалъ еси, господине мой. Ты же отче честный, еще тогда у Живоначальныя Троицы въ монастырѣ не былъ еси. А что азъ, грѣшный, вѣдаю о семъ Дороѳеи старцѣ, и то я тебѣ здѣ явственно пишу безъ лжи, что своими глазы видалъ, такъ прямо у тебя писано. А сіе, что не написано у тебе, честнѣйшему господину, буди то вѣдомо:

Я въ келліи Архимандрита многажды ночевывалъ и писывалъ много дѣлъ для соединенія земли; и про то вѣдаетъ Алексѣй Тухановъ и иные подъячіе, того старца Дороѳея крѣпкое и святое житіе достойно слышанія сказывати. Азъ, грѣшникъ бѣдный, послѣ разоренія Московскаго вскорѣ прібрелъ къ дому Пресвятые Троицы и того старца Дороѳея за полтора года до смерти засталъ; а видалъ его по вся дни больна: не болѣзнію болѣнъ былъ, но болѣзнь ему была отъ поста презѣльнаго и отъ жажды великія; и нозѣ его опухли отъ стоянія, отъ службы, вверенныя ему. Да еще ему же Архимандритъ Діонисій давалъ денегъ да и платья на нуждныхъ, и полотенецъ, и платковъ; и онъ, Дороѳей, то все, по Діонисіеву приказу, разносилъ больнымъ всякимъ и раненымъ людемъ, и отъ воровъ мученымъ различными муками. Да отъ Архимандрита всегда ему приказъ былъ навѣщать больныхъ и мученыхъ или ограбленныхъ. И тотъ Дороѳей не только по Архимандричьему веленію все прямо исполнялъ наипаче и сугубо, но и премножае исполнялъ Божіи заповѣди: всегда нощію все съ больными и со нагими, и со увѣчными бесѣду творяше и Архимандриту все о всѣхъ возвѣщая, всѣмъ бѣднымъ и немощнымъ вся полезная и добрая творяше. И слышахъ то отъ братіи его, иноковъ, дѣло его стерегущихъ, иже повѣдаша мнѣ съ клятвою, яко многіе и различные труды о бѣдныхъ подъяше; а все, втайнѣ творимое имъ, многажды примѣтиша, яко дни по три, а иногда же и четыре и болѣе отнюдь не ядый и не піяй, а иногда же и седьмый день мину, и не усмотрѣхомъ его ни къ сосуду какому прикоснувшася, ни позрѣвша на что. Некогда же видѣхъ азъ, бѣдникъ, посмѣхаема его при мнѣ отъ келейныя его братіи, яко валяется около стѣнъ и печи. И бысть у нихъ споръ: иные глаголаху, яко святъ есть мужъ; иные, яко дуракъ есть. И азъ, бѣдный, съ ними глумляхся. Отецъ же Діонисій пришедъ воззрѣ токмо на скаредство мое и ничто ми изрекъ. Азъ же, клятый, вняхъ себѣ о поглядѣ томъ и, по времени, улучихъ бесѣду духовную, восхотѣхъ, дабы ми увѣдати, что тотъ былъ взглядъ. Діонисій же отецъ рече ми:

—Нѣсть ти пользы въ томъ: мірянинъ еси. Знай себя!

И азъ, грѣшный, ктому не спросилъ болѣе десяти лѣтъ.

И какъ взяли меня, грѣшнаго, къ Москвѣ жить, и въ пріѣздъ Архимандрита у его святыни въ духовной бесѣдѣ сидѣхъ. И онъ меня спросилъ о нѣкоемъ дѣлѣ, въ немже бѣдствоваше, отъ иконома своего. И азъ его честности воспомянухъ отвѣтъ его ко мнѣ о Дороѳеѣ. И разумѣхъ абіе, яко оскорбися отецъ мой на мя, поклонихся ему со слезами, прощенія прося отъ него. Онъ же, мало осклабився, благословилъ мя рукою и рече ми:

—Скажу ти се, послушай мя, но не вопрошай ктому иноковъ о дѣлахъ иноческихъ, ибо вамъ, мірянамъ, намъ, инокомъ, велія бѣда открывати тайны: есть бо писано о томъ, яже втайнѣ творитъ десница, да не увѣсть шуйца его.

И умолча. Азъ, грѣшникъ, всяко понудихся, дабы мнѣ извѣдати, чего ради оскорбися на мя. Онъ же видѣвъ мя стужающа ему, нача мя учити сице:

—Вы, міряне, что услышите о чернецахъ нелѣпо, осуждаете ихъ и укоряете, и то вамъ грѣхъ есть. А что услышите добро и полезно, тому не ревнуете, но токмо хвалите, и тоя ради вашея хвалы злые бѣси належатъ на насъ. Сего ради покрыватися намъ потребно, да не вѣдомо будетъ дѣло наше вамъ, и тѣмъ въ лѣность и во всяко небреженіе да не введетъ насъ діаволъ. И лучше намъ есть, да никтоже вѣсть насъ, и діаволъ да не тягчае ратуетъ насъ.

Азъ же, грѣшникъ, рекохъ ему:

—Азъ же, государь, не о вашемъ житіи хочу вѣдати, но о себѣ: что ти разумѣлъ о моемъ безумствѣ и взглянулъ на меня?

Онъ же рече ми:

—Не гнѣвайся! Святому мужу вы просмѣхалися, и вамъ всѣмъ грѣхъ то есть, что не по вашему жилъ онъ и всегда постомъ себя морилъ. Мнѣ вѣдомо о немъ: не токмо онъ седмицу не ѣдалъ, но часто и девять, и десяту дней ни ложки воды не пивалъ; а въ службахъ во всѣхъ, по заповѣди нашей, ходилъ и нагъ, и босъ, и голоденъ, и ознобенъ, да еще не умываючи ни лица, ни рукъ. И какъ, по приказанію, ходилъ кругомъ больныхъ, да тотъ смрадъ и гной и на рукахъ, и на свиткѣ своей, не омывъ, и тѣмъ утиравъ и очи, и уста свои. А юнъ сый и всегда помышленьми блудными злѣ мучимъ былъ. И того ради и алчбою или жаждою по вся часы крѣпцѣ сопродивъ мысленныхъ враговъ ратова. А омовеніемъ его лицу, и очиму, и персемъ, и дланемъ—всегда слезы изливая тѣмъ умывашеся и на своя дѣла добра отхождаше. Почему мнѣ смѣхотвореніе то отъ васъ болѣзненно стало тогда.